Полковник медленно поднялся из-за стола. Он подошел к кадету вплотную, взял его за подбородок своей жесткой, старческой рукой и заставил поднять голову, взглянуть в глаза.
— Кто? — коротко спросил Строганов.
— Никто, ваше высокоблагородие. Сам упал.
Строганов отпустил его и вернулся за стол. Он не стал кричать. Он достал папиросу, закурил, выпустил дым в потолок. Он знал своих кадетов. Знал про зависть к Доронину. Знал, что мальчишка присылает половину скудного жалования больной матери в Саратов. Знал, что он лучший на курсе, но никогда не кичится этим.
— Ты, Доронин, дурак, — спокойно сказал полковник. — Тебя били, а ты просишь об отчислении. Значит, они добились своего. Значит, правы оказались?
Алексей вздрогнул.
— Правы? — переспросил он с горечью. — Они и так правы. Они князья, графья... А я...
— А ты — будущий офицер русской императорской армии! — рявкнул вдруг Строганов так, что стекла в старых рамах жалобно звякнули. — Кровь! Деньги! Чванство! В бою, Доронин, пуля не спрашивает, князь ты или свинопас. В бою нужна голова и сердце. У тебя есть и то, и другое. А у них? — он кивнул куда-то в сторону казармы. — У них только спесь, которая лопается при первом же выстреле.
Полковник встал, подошел к висевшей на стене георгиевской сабле, тронул эфес.
— Завтра ты переезжаешь в офицерский флигель. Будешь жить при роте, в отдельной комнате. До самого выпуска ты поступаешь под мое личное покровительство. Кто тронет тебя теперь, тронет меня. А с господами Трубецкими я поговорю сам. По-своему. По-строгановски.
Алексей поднял глаза. В них больше не было пустоты. В них тлел слабый, робкий уголек.
— Ваше высокоблагородие... зачем вам это?
Строганов усмехнулся в усы.
— Затем, что из тебя выйдет толк. А из них... — он махнул рукой. — Из них выйдут либо дуэлянты, либо шулера. Иди. Приведи себя в порядок. И запомни: офицер не имеет права ломаться. Ни под пулями, ни под сапогами.
Доронин доучился. Он жил во флигеле, питался за одним столом с младшими офицерами, ночевал отдельно от глумливой роты. Трубецкой и его свита больше не смели подойти — слух о том, что старый полковник приставил револьвер к виску князя-отца, вызванного в корпус для беседы, разнесся по всему Петербургу.
Выпустился Алексей поручиком в пехотный полк, стоявший на Кавказе. Там, в дыму и грохоте, среди гор и ущелий, он нашел себя. Он воевал не за титул, а за Россию. Он стал тем, кем и должен был стать — блестящим командиром, георгиевским кавалером, генералом.
Говорят, что, будучи уже немолодым человеком, командуя корпусом, он приезжал в Петербург и подолгу стоял у скромной могилы полковника Строганова на Новодевичьем кладбище. Он ничего не говорил, только снимал фуражку и стоял по стойке «смирно», вспоминая тот вечер и ту единственную фразу, которая не дала ему сломаться: «Офицер не имеет права ломаться. Ни под пулями, ни под сапогами».